Глиняный мост  - Маркус Зузак

Конь ободрал бока, но остался в строю.

Жокея увезли в больницу.

А в последней скачке дня он должен был скакать на довольно перспективной лошади – пробивном новичке Кутамандре, и ее владелец пришел к тренеру за лучшей заменой, какую только тот мог предложить.

– Никого под рукой. Вот все, кто у меня есть.

Опытные жокеи уже были расписаны: оставалось только выбирать из учеников.

Старый Макэндрю окликнул через плечо владельца:

– Эй, Кэри!

А та рвалась в бой.

Получив красно-зелено-белые шелка, она прошагала прямиком в Сортир – так называли женскую жокейскую раздевалку, поскольку она им и была, бывшим туалетом, – и вышла готовая к скачке.

И она знала.

Этот конь победит.

Иногда, рассказывала она, ты это просто чувствуешь.

Макэндрю тоже это почувствовал.

Спокойно, но мертвяще властно:

– Сразу выходи вперед и не сбавляй, пока не пересечешь Глоамин-роуд.

Кэри Новак согласно кивнула.

И напутственно хлопнул ее напоследок по спине.

В Силвере, на Амахну они слушали последнее включение, и, когда Клэй бросил работу на опалубке, Майкл Данбар сообразил.

Это она.

Кэри Новак.

Вот как ее звать.

Они сидели и слушали скачку, и все вышло, как говорил старик Макэндрю: она сразу вырвалась вперед. И лидировала до конца скачки. Кутамандра был крупный, темно-гнедой жеребец. Храбрый и полный бега. Он финишировал первым с отрывом в добрых четыре корпуса.

* * *

С того момента происходило вот что.

Весь сентябрь на реке, когда Майкл возвращался с шахты, они жали друг другу руки и работали как проклятые.

Тесали, пилили, мерили.

Обтачивали камни; двигались в слаженном ритме.

Завершив устройство системы блоков, они проверили ее тяжелым антревольтом. И тут последовали довольные полукивки – а потом кивки: веревки были крепкими, как троянцы, шкивы – из уцененной стали.

– Иногда шахта нам на пользу, – сказал Майкл, и Клэю оставалось только согласиться.

В иные моменты они замечали, как меняется свет: небеса проглатывали солнце. Над горами собирались темные тучи, потом нехотя брели прочь. Пока им здесь делать нечего, но их час обязательно придет.

Настал момент решать, из чего будет полотно моста – чем его выстлать:

– Дерево? – раздумывал Майкл Данбар.

– Нет.

– Бетон?

Не сгодится ничего, кроме песчаника.

А с того момента происходило вот что.

Владельцу лошади понравился жокей.

Владельца звали Харрис Синклер.

Он сказал, что она бесстрашная и везучая.

Ему понравились ее словоохотливые волосы (кажется, что это волосы разговаривают, сказал он), к тому же она была худая и по-деревенски естественная.

До весеннего карнавала Кутамандра выиграл еще дважды, состязаясь с лучшими, более опытными лошадьми. Кэри рассказывала Клэю, что ей по душе такие лошади, которые любят водить скачку, что такие – самые смелые. Был ненастный субботний вечер. На Окружности они вдвоем.

– Он просто выходит и бежит, – рассказывала Кэри, и ветер подбрасывал ее слова.

Даже когда он пришел вторым (первый раз, когда второй пришла Кэри), владелец преподнес ей подарок: свежекупленное утешительное пиво.

– Да ну? – сказал старый Макэндрю. – Дай-ка эту хреновину сюда.

– А черт, прости, дочка.

Он был суровый бизнесмен, юрист – с внушительным голосом, властный – и всегда будто только что отобедал; причем было всякому ясно, что обед оказался весьма неплох.

К октябрю мост уже медленно приобретал форму, и приближались престижные весенние скачки.

Частично они проходили дома, в городе, но в основном на юге, во Флемингтоне и на других знаменитых тамошних ипподромах вроде Колфилда и Муни Вэлли.

Макэндрю возил трех лошадей.

Среди них Кутамандру.

И они с Синклером поспорили. Прежде тот видел в Кэри перспективу – и свою славу, соответственно, – но второе место заронило в него сомнения. Прежде они нередко заявляли скидку на вес: на Кутамандру вешали меньше свинца, потому что жокей еще ученик. На крупных скачках такой трюк не проходит. Однажды днем она их подслушала; дело было в кабинете Макэндрю, среди расписаний и грязных тарелок от завтрака. Кэри за дверью, тайком, ухо прижато к москитной сетке.

– Послушай, я просто изучаю возможности, да? – гремел зычноголосый Харрис Синклер. – Я знаю, что она молодец, Эннис, но это Первая группа.

– Это скачки.

– На призы Санлайн-Норзерли!

– Да, но…

– Эннис, послушай…

– Нет, ты послушай.

Жуткий голос пронзил ее насквозь:

– К черту эмоции, просто она его постоянный жокей – вот поэтому. Если в следующие три недели у нее случится травма, дисквалификация или ее разнесет на пирожных, то мы ее заменим вполне справедливо, но зачем сейчас? Система работает, я не собираюсь ее чинить. Ты должен мне, верно?

Повисло недоверчивое молчание, потом Макэндрю добавил:

– Кто из нас вообще тренер, черт побери?

– Добро… – ответил Харрис Синклер – и девочка отскочила от дверей и убежала.

Забыв про велосипед, пристегнутый цепью к изгороди, помчалась домой, к Теду и Кэтрин. И даже ночью она так радовалась, что не могла уснуть, и ускользнув из дому, отправилась на Окружность, где лежала одна.

Увы, она слышала не все; прозвучала еще одна фраза.

– Но Эннис, – сказал Харрис Синклер, – лошадь-то моя.

Ее почти взяли, почти взяли, но все же заменили.